О проектеНовостиГостевая книгаКарта сайта  • Ссылки


Бутово - Русская Голгофа

Воспоминания

Домой Написать письмо Добавить в избранное Версия для печати

Подобедова О.И. Воспоминания об о. Александре Звереве.

Не дал нам Бог духа боязни, но силы, и любви, и целомудрия.
2 Тим. 1, 7

Я с родителями жила в районе стадиона “Динамо”, неподалеку от Верхней Масловки на Мишиной улице. От нас ближайшей церковью была маленькая церковь Святителя Митрофания, в которой служил о. Владимир Медведюк, духовный сын о. Алексея Мечева, и все мечевские традиции, и все мечевские обычаи тщательно сохранялись в этом храме. В частности, в этом храме еженедельно служился акафист Божией Матери “Взыскание погибших”, причем он пелся весь нараспев. Хор был любительский, все эти певчие были духовными чадами отца Владимира. Это были молодые люди, кое-кто со специальным музыкальным образованием, а кое-кто просто любители-музыканты. И вот такая чрезвычайно молитвенная и необыкновенно радостная обстановка царствовала в этом храме.

Отец Владимир был человек глубочайшей веры и глубочайшего смирения. Мой отец <Илья Андреевич Подобедов> его необыкновенно любил. Отец Владимир был с золотистыми волосами с рыжинкой, с большими карими глазами, бледным лицом, не очень высокого роста; отец мой всегда его называл “Владимир Ясное Солнышко”. И вот этот Владимир Ясное Солнышко попал в ссылку.

Храм сразу же после его ареста претерпел необыкновенно неприятные изменения. Туда пришел, заменить арестованного священника, иеромонах, который моментально прогнал хор, попытался наладить знаменное пение (но оно у него не очень-то пошло), вел себя чрезвычайно странно, собрал всевозможных девушек такого экстатического, мистического настроения, устроил так называемую обитель неусыпающих, установив непрерывное чтение Псалтири по домам на весь суточный круг. Нестроения в храме, очевидно, стали известны властям, и уже несколько раз приходили осматривать храм, с тем, чтобы отдать его здание спортивной школе.

Я в это время только что перенесла тяжелейший суставной ревматизм и едва-едва бродила по дому. Я очень любила этот храм, с родителями очень часто там бывала, бывала на всех акафистных чтениях, и так как при акафистных чтениях было пение всенародное, а у меня был небольшой голос, то я всегда там пела, и певчие меня знали. Однажды они гурьбой пришли к нам, и хотя мама говорила, что я еще больна, они просили меня какими-то судьбами попытаться защитить храм от этого иеромонаха. Дело в том, что они сами предприняли несколько ходов, были у викарного архиерея, который их принял насмешливо и сказал: ”А может быть, это вам обидно, что он не вас избрал в свои приближенные?” И насмеявшись, их выгнал.

Они считали, что единственная их заступа — это Святейший Патриарх Сергий <Страгородский>, который в это время был заместителем Блаженнейшего Местоблюстителя Патриаршего престола и находился в Москве. Тут они стали меня просить, не могу ли я найти туда ход. Дело в том, что Смирнов, дядя одного из моих профессоров, которого мы все очень чтили и любили — поэта Николая Николаевича Захарова - Менского, который погиб в ссылке, — был однокашником Владыки Сергия. Они сидели на одной парте и сохранили дружбу свою до старости. Я рассказала ему, в чем дело, и просила аудиенции у Святейшего.

Мне взялась помогать в походе к Святейшему Надежда Александровна Кавелина — дочь ктитора, отставленного этим монахом, молодая девушка, с которой мы вместе учились. Она очень хорошо знала семью Николая Николаевича Захарова - Менского, дядя которого должен был нам помочь. Через несколько дней он позвонил, сказав, что мы должны пойти в небольшой переулочек позади Елоховского храма, дойти до конца этого переулка, и там находится маленький домик, где живет Святейший Патриарх. Причем он сказал, что мы должны пойти немедленно, поскольку он созвонился только что.

...Мы постучали, позвонили. Вышел старенький иеромонах Афанасий и сказал: “Только, девочки, имейте в виду: будьте осторожны — наши стены имеют уши”. А потом впустил нас в маленькую, светленькую чистенькую комнатку. В ней умещалась только односпальная кровать, застеленная белым покрывалом, маленький письменный стол, заваленный книгами, над ним какая-то полочка и чудесный киот замечательных икон. Потом в конце стоячая вешалочка с рясками и под ними сундучок, тоже покрытый чем-то белым, видимо, с бельем. На нем сидел кот, пушистый, белый, голубоглазый, но совершенно глухой, и один глаз у него был с таким увеличенным черным зрачком, а другой прозрачный, голубой. Владыка нас очень ласково благословил, помолился, потом сказал: “Девочки, садитесь”, — поправил слуховой аппарат и начал слушать.

И вот мы стали рассказывать. Какой у нас был чудный храм, как чтили в нем преподобного Серафима, как каждую неделю по средам пела вся церковь акафист Божией Матери “Взыскание погибших”, как царил у нас во всем саровский дух. И саровские матушки приезжали к отцу Владимиру. И стоял храм на природе, и там было все так хорошо. И служба такая светлая, и батюшка такой добрый. И столько он милостыни творил. И в храме вся служба была — сплошной свет. И пришел человек мрачный-премрачный, разогнал старых певчих, устроил обитель неусыпающих, но это были какие-то 12 человек, которые с ним связаны, а всех остальных совсем разогнал. Служба стала скучная, полная чтения, пения старого нет, почитания Богоматери нет, а самое главное, что он очень какой-то такой тяжелый и неприятный. И все про него говорят, что он бывший друг Распутина, и что он с Распутиным занимался какими-то страшными деяниями мистическими, и, в общем, ничего хорошего.

Мы уже обращались всюду, а Владыка Питирим <московский викарный архиерей> нам сказал, что это мы потому ему жалуемся, что не вошли в эти 12 человек и нам завидно, и что все это вздор, и зачем мы со всем этим носимся. А это не вздор, потому что нам очень жалко нашей церкви; и все говорят, что церковь теперь закроют, потому что он разогнал приход. Прихода теперь нет, все ходят в другие церкви. И может быть, Вы, Владыка <Сергий>, что-нибудь сделаете. Пришлёте нам другого батюшку, который бы сохранил старые традиции и старый уклад прихода.

Владыка расспрашивал, кто мы и что мы: когда мы окончили университет (а мы только что его окончили), какого мы устроения. Выяснилось, что мы немножко читаем Добротолюбие и Иоанна Лествичника (которым я была тогда крайне увлечена). И еще какими-то такими вещами интересовался. Ну, и всякие нестроения наши мы немножко рассказали. Надя совсем молчала, а я чуть-чуть сказала. И, наконец, он посмотрел на нас и сказал: “Знаете что? Вот вы мне всё рассказали, это очень хорошо. Но, по-моему, самое полезное будет для всех нас - для вашей церкви, для меня и, особенно для вас, девочки, если вы сейчас пойдете к благочинному вашего прихода, отцу Александру Звереву. Он сейчас служит всенощную, потому что у них всенощная каждый день, и сегодня служит он - его череда. Вот вы сейчас идите к нему, скажите, что я вас послал, и попросите его вас выслушать. А ему расскажите всё так подробно, как вы всё рассказали мне - не забудьте, что вы мне сказали. Бог вас благословит”.

И вот тут, когда мы сказали, что так нам скорбно, что прекратились наши акафисты “Взысканию погибших”, тут он что-то подумал и сказал:

“Идите к отцу Александру, всем будет полезно и вам особенно. Вот вы выйдете сейчас из наших ворот, пройдете до конца переулочка, и у храма вы сядете на трамвай (не помню уж теперь, на какой) и доедете до Сандуновских бань. Когда вы доедете до Сандуновских бань, вы найдете там сразу у остановки Звонарский переулок. Подниметесь вверх и войдете в храм святителя Николая, что в Звонарях”.

Помолился Владыка, и еще нам сказал какие-то милые слова, такие ласковые, положил нам руки на головы и отпустил. И такой был чудесный дедушка, и совсем не Блаженнейший Местоблюститель Патриаршего престола, а просто милый-милый дедушка, который молится Богу, а кот к нему ластится. А был дедушка в таком подрясничке ("смерть прачкам” называется — такая серая материя), простеньком-простеньком, и только в панагии с Матерью Божьей, потому что больше всех почитал Владыка Матерь Божию.

Ну, с тем мы и пошли. Мы вышли и думаем: “Давай, поехали туда, что мы теряем?” Пришли. Будничная служба. Хор стоит просто так, на земле - маленький хорик. А батюшка какой-то совсем удивительный. Например, “Святый Боже…” по “Отче наш” он читает сам со всей церковью. Он выходит, поворачивается лицом к церкви и говорит: повторяйте все за мною: “Святый Боже, Святый Крепкий...” - и вся церковь повторяет: “Святый Боже, Святый Крепкий...”, “Пресвятая Троица” и “Отче наш”. После этого хор поет, и народ с ним поет тропарь дня. Удивительно!

Потом прочли шестопсалмие, потом начался канон, а это будничная служба, без полиелея, поэтому “Хвалите” нету, она довольно быстро идет. И батюшка стал читать канон.

Стал старец с тонким тенорком, с большой бородой, высокого роста, с прекрасным русской красоты открытым лицом, с большой залысиной и дивными голубыми глазами. Не серыми, не синими, а голубыми, небесно-голубыми глазами. Ничего слащавого. Необычайно собран и строг.

У меня было такое ощущение, что я первый раз в жизни такое слышу. Я всяких батюшек слышала и видела, и отца Илью Гумилевского, и Хотовицкого, и отца Владимира <Медведюка> - все это были замечательные батюшки. Но этот стоял перед Господом и с Ним разговаривал - совсем просто. Он читал канон не нараспев. Он делал распев только в самой последней песне, чтобы дать тон хору. “Слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне и присно и вовеки веков. Ами-и-и-инь”, - говорил батюшка, и хор подхватывал и пел в тон ему.

А все остальное он говорил, как будто Господь тут, перед ним, и их двое, и как будто церкви не существует, никого не существует. И вот он просто-просто разговаривает с Господом. И говорит: “Прискорбна душа моя до смерти, и Ты, Царица Небесная, помоги мне, и Ты, Господи, помилуй нас”. Просто-просто. Причем у него такой тенорочек маленький, и он этим тенорочком чуть-чуть вздрагивающим так просто говорит, это совершенно удивительно. Я забыла, зачем мы пришли, что и как.

Потом запели “Честнейшую”, все встали на коленки, а батюшка пошел с каждением по всей церкви. А так как хор стоит на земле, а петь я тогда приучилась, и голос у меня тогда был, я стала петь с ними “Честнейшую”, нотную, хорошую, которую я знала. Батюшка прошел, покадил в мою сторону, так немножко послушал ухом и пошел дальше.

Потом кончилась всенощная, мы подошли к батюшке и говорим, что вот, Преосвященный Сергий нас прислал к Вам и просил, чтобы Вы нас выслушали, всякие у нас тут нужды в нашем приходе. Он говорит: “Ну что ж, очень хорошо. Вот там скамеечка в конце, давайте сядем. У нас как раз спевка, храм не будет закрываться”.

Ну, они там распевают. Всё совсем чудесно. Гавриил Георгиевич был регент, Наночка, Клавдинька, Мария Павловна - они все там распевают, всё очень хорошо. А мы всё рассказываем… Батюшка расспрашивает, кто мы и что мы, и где мы учились, и кто у меня духовный отец. Я ему сказала: “Отец Илья Гумилевский”.

Батюшка говорит: “Я с ним вместе учился, он был наш друг, и мы вместе на даче жили”. И еще там всякие случаи из жизни батюшки <отца Ильи> рассказал. И так тепло, хорошо всё выслушал и сказал: “Ну, ничего, вы уж не ходите туда, нет. Пойдемте. Вот там Матерь Божия, “Взыскание погибших”, чудотворный образ”. Подошел, помолился.

Потом сказал: “Вот и приходите сюда, а туда не надо ходить! Вы только не обижайте Таню, не обижайте Олю <сестры Н. А. Кавелиной>, и всё это оставьте. Они будут у своего отца духовного, а вы ходите сюда. Я поговорю, конечно, чтобы всё это смягчить, всё это нехорошо. Ну, я поговорю там, и всё образуется, подождите, всё образуется!” Потом говорит мне: “А ты подожди”. Берет меня за руку, подводит меня к спевающимся и говорит: “Гавриил Георгиевич, у нее голосок есть, возьмите-ка её, поставьте сейчас спеваться с вами, она вам пригодится”.

“А ты, Надюша, - обратился он к моей подруге, - займись уборкой храма. На твоей обязанности собирать цветы, делать венки и украшать праздничные образа”. Так определились наши обязанности в этом храме, так мы остались у о. Александра Зверева.

Я пела у Гавриила Георгиевича вместе с Наночкой, и с Наночкой <Анастасией Ивановной Ахтырко, художницей> подружилась.

Мы с Надей убирали всю церковь вместе с Александрой Ивановной. К каждому празднику мы приволакивали кучу цветов, а если была зима, то хвои и всяких красивых веточек и мха. Все иконы у нас были вычищены, украшены и убраны. К каждой были сделаны венки из живых цветов, если это было лето, или из хвои, мха и прочего, если была зима.

Два года мы ходили как по небу. Это был 31-й год. И по 34-й я ходила только в этот храм. Более счастливого времени ни у меня, ни у Надежды Александровны не было.

Нас учили всему с азов, нас выслушивали, нас тащили из ужасной помойки и страхов, в которые мы залезли. И было много счастливого и хорошего.

Конечно, это было очень страшно, когда был Танин арест и всё… А потом Таня пришла, и она первая у нас просила прощения. Тогда батюшка сказал: “Как вам не стыдно радоваться, что она у вас первая просила прощения? Я вас столько учил, вы проучились столько у меня времени, и вы не поняли, что апостол Павел сказал: “Братолюбием предупреждайте друг друга”. Как же так? Я вас учил всему, и вы у нее первыми не попросили прощения!” Я никогда не слышала от о. Александра грозных слов, с какими бы тяжкими грехами я не приходила. Только бывали слова очень большого огорчения. Нам было стыдно, и мы не знали, куда деваться…

* * *

Отец Александр был полной противоположностью тому, что я до этого слышала и видела, где бы то ни было. А до этого я была в сестричестве храма на Лазаревском кладбище, там был такой необыкновенно вдохновенный проповедник о. Илья Гумилевский, говоривший с вдохновением, с пафосом, уже тогда предвозвещавший последние времена и второе пришествие. Всего этого здесь не было. Да, здесь тоже исповедовались и причащались еженедельно. Да, о. Александр предпосылал к каждой исповеди некое вступление, не общую исповедь как таковую, а ввод в те покаянные размышления, которые должны быть у каждого приходящего к нему на исповедь. О. Александр разъяснял недопустимость согрешений, не дающих “войти в радость Господа”, необходимость усердного покаяния и решимость в кающемся противостоять и бороться с согрешениями.

А проповедей было много, и слушала я их очень много. Они говорились с необычайной простотой. Почти без форсирования голоса, почти без красивых слов и жестов. Но уж они были неотразимы совершенно. Вот я помню только две из них. Вернее, две мысли из двух проповедей.

Одна из них была проповедь на Преображение, в которой говорилось, о том, что вот три любящие ученика были удостоены увидеть Царство Божие, пришедшее в силе. Увидеть то, что уготовано и каждому, принятому Господом по благодати Духа Святаго, ибо в вечной жизни и тела и души должны преобразиться так же, как преобразился Господь на Фаворе. И это все так прекрасно, что ученики это почувствовали, но они были растеряны, неподготовлены. Петр сказал: “Хорошо нам здесь быть, если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии” <Мф., XVII, 4>.

Но это было только потому, что прервать это состояние было уже невозможно. Они знали только одно: что нужно было в этом пребывать всегда. И что это столь великое, даже нельзя сказать счастье. Это нечто столь совершенное, что открылось им, что не должно прерваться, не должно уйти, и никогда не должно их покинуть. И Господь сошел с горы к миру. И когда спускался Он туда, Он должен был сказать ученикам, что виденное и слышанное они должны поведать миру только после Его воскресения. Потому что сегодня мир вместить этого не может, ибо мир - а это мы увидим из последующих слов, эпизодов, рассказанных в Евангелии - лежит еще в грехе, зле, ибо он еще находится в руках злого духа. Они приходят вниз и находят мальчика, которого терзает злой дух, и которого ученики не в силах изгнать. И Господь, который только что пережил с учениками полное слияние с Богом-Отцом, и который пережил страшно много в этом Откровении, в Божественном Откровении, с горестью отрывается от этого и говорит своим ближайшим ученикам: “О, род неверный и развращенный! доколе буду с вами? и буду терпеть вас?”. <Мф., XVII, 17>. И, однако, он к этому роду развращенному пришел, и бесноватого исцелил. И на крест взошел с тем, чтоб ученики, видевшие Его Преображение, засвидетельствовали всем остальным своим братьям, что страдание было добровольно. И “мирови проповедят”, что Господь Иисус Христос - Отчее сияние.

И тут о.Александр очень тонко и прекрасно, я не могу это воспроизвести, говорил о том Богооткровении, которое так много обещало человечеству в плане личного обожения каждого, если он пожелает самоочищения.

Был целый ряд прегрешений, которых батюшка всегда умолял не делать. И говорил: “Надо покаяться. Надо оставить, прежде всего, прелюбодеяние, ибо Царства Божия блудники и прелюбодеи не наследуют. Умоляю вас”. И кланялся чуть не в ноги своей Церкви с этим прошением: “Я ваш свидетель перед Богом. Призовет меня Господь, и я должен сказать Ему: “Се аз и чада мои, коих Ты даровал мне”. Что я скажу за вас там, если вы хотя бы не пожелаете это оставить? Господь намерение приемлет и желание целует. Милосердию Его нет предела, разумеется, просите и получите, или выразите желание. И Господь поможет, и вы будете всегда с Ним”. Вот это тема его общих исповедей и этой проповеди на Преображение.

А вторая проповедь была, совершенно замечательная, на Воздвижение креста. Есть такой чин Воздвижения креста. Когда крест воздвизают очень высоко, при пении “Господи, помилуй”. Потом опускают его вниз совсем, совсем низко. И на все четыре стороны благословляют. И в это время розовым маслом поливают на блюдо, в котором обычно лежат красные цветы в ознаменование, что это кровь Господня, которая омывает нас. И вот он говорил о том, что искупительная крестная жертва нами и не вполне понимаема, и не вполне оценена. В этом чине Святая Церковь хочет нам показать, что крест Христов опускается в самые глубины нашего падения, не брезгуя никем и ничем, и стремясь излить и туда Божественную кровь Господа. Поднять и оживотворить, ибо крест возвышается наверх, на самую высоту Господню при пении “Господи, помилуй”. Это все, что от нас требуется: “Господи, помилуй”! И вот из самой большой глубины падения к самой высоте Божественного прозрения может прийти каждый грешник. А путь к этому один - ”Господи, помилуй”!

У каждой из этих проповедей были и еще какие-то такие личностные моменты. Вот была служба на Преображение. И батюшка говорил: “Ну, ведь и мы с вами готовы сказать: “Хорошо нам здесь быть”. А как хорошо нам здесь в храме! Мы сегодня вместе. Мы молимся. Мы понимаем, что Господь есть Отчее сияние. И в этом сиянии, в этом свете нам так хорошо здесь. Мы все причастились Святых Тайн”. И он просил всегда причащаться в день Преображения. Ибо это день просветления каждого. И Господь стремится каждого, кто в этот день пришел к Нему, облагодетельствовать всем, чем только можно, за одно человеческое соизволение. Эта мысль святителя Иоанна Златоуста: “Господь намерение целует и желание приемлет” - была постоянная тема его проповедей.

Особенностью о. Александра было всемерное привлечение молящихся к участию в богослужении.

Начиная с первой недели Великого поста о. Александр учил говеющих молитве Иисусовой. Он становился сам перед алтарем, и все вместе с ним читали пятьдесят раз молитву Иисусову с поклонами. После чего батюшка произносил (это был вечер) отпуст, который обычно говорится после всенощной. И говорил два-три слова о силе молитвы. Но, всякий раз это была одна и та же мысль, что самое большое и самое действенное - это молитва, которую никогда нельзя забывать! И главное - Иисусова молитва. Всей своей пастве он дал такое правило: утром и вечером 40 раз прочесть молитву Иисусову, 20 раз прочесть: “Пресвятая Богородица, спаси нас!” и 10 раз прочесть: ”Все святые, молите Бога о нас!”. Он говорил, что все мы служим, все мы в очень трудных обстояниях, но, это то, что каждый из вас может сделать. "И я прошу вас, если вы помните меня, и любите меня, исполните мою просьбу и примите это правило мое на всю свою жизнь". И опять повторял всё то же: "Призовет Господь нас. Придем мы с вами к Нему, и скажу: "Се аз и дети, коих Ты дал мне, Господи". Вот этому немногому я научил вас… Пусть это будет всегда с вами”.

Сам о.Александр удивительно благоговейно, просто и смиренно молился, но поражало всегда одно ощущение живого предстояния Богу, Которому со всей полнотой любви и преданности он приносил свои прошения о всех предстоящих и молящихся в храме. Все эти люди, которые стояли в храме, они были ему необычно дороги, буквально каждый.

Это ощущение постоянного предстояния и непосредственного обращения ко Господу “за всех и за вся” поражало своей необычностью и вместе с тем полной простотой.

Так на Пасхальной литургии, когда хор пел часы, о. Александр выходил со служебной заздравной просфорой и, вынимая частицы, просил всех молящихся поминать за здравие своих близких.

* * *

Главной святыней храма, несмотря на то, что храм был во имя Святителя Николая, была икона “Взыскание погибших”, находившаяся под особой сенью с правой стороны от главного храма, между ним и приделом во имя Иоанна Крестителя. Эта икона была вделана в большую иконную стенку. Вверху было изображение Рождества Богоматери, потом была икона “Взыскание погибших”, по обе стороны ее были Архангелы, а внизу было изображение Успения Богоматери. Лик этой иконы - лик дивный. И как-то, подведя одну из исповедниц к этой иконе, он сказал: “Посмотри, как милостиво смотрит на тебя Владычица”.

Храм московское начальство уже в это время предполагало закрыть. И чтобы не закрывали храм, отец Александр дал обет ежевоскресно после вечерни петь нараспев полный акафист Богоматери “Взыскание погибших”, что и исполнялось, и что мы пели. После каждого такого пения он проводил беседы. Все это длилось, наше блаженство, очень недолго.

А в 33-м году, под Трифона мученика, батюшку взяли. Мы накануне зашли, отнесли продукты. Тогда было голодно очень, мы купили в буфете, в нашей столовой котлеты, варенье, и всё это отнесли батюшке. А потом никак не могли зайти в этот день, и не могли выбраться ко всенощной. Не помню, почему, какая-то суета нас заела. И на следующее утро мы узнаём, что вечером поздно пришли к батюшке, всю ночь длился обыск, перевернули всё. Мы пришли: буквально до потолка, вот так всюду лежали книги, бумаги, вываленные из шкафов. На постели лежали Рида с мамой3, обнявшись, зареванные. Чтобы соседи не слышали, они закрывали друг другу рты, чтобы не рыдать вслух. И вот так они рыдали, а батюшку увели.

Батюшку поместили в Бутырскую тюрьму. Мария Алексеевна ходила туда и стояла в очередях. И мы все готовили ему передачи, стояли в очереди, потому что Мария Алексеевна была очень болезненная женщина. Мы занимали очередь в Бутырках, она подходила, мы её сменяли, в общем, делали всё возможное для передач.

Затем она не получила карточек, и власти отказали ей в московской прописке. Я уже не помню, как пристроили Риду. Мария Алексеевна одно время, по приглашению моей мамочки <Софьи Людвиговны> жила у нас. Но, опять же, это была Москва, и тут ей тоже сказали, что она не может жить здесь, и она поехала на родину батюшки, в маленькое пригородное местечко Фаустово. И там не очень долго удалось ей жить. И ей предложили уехать в стовёрстную зону. Она переехала в Егорьевск. В общем, было много всяких треволнений и страданий. Но все-таки здесь, в Москве, продолжал жить сын, жила Ридочка, и эта квартира в Звонарском переулке еще существовала.

Храм продолжал быть еще открытым. По-прежнему мы приходили туда, по-прежнему совершались богослужения. Нового настоятеля вместо батюшки не присылали, а служил там вторым священником муж сестры о. Александра <Любови Александровны>, о. Иоанн Березкин4. Туда же продолжали ходить батюшкины племянницы, Березкины, и все мы старались приходить туда для того, чтобы хоть какие-нибудь сведения, какие-нибудь новости иметь.

И вдруг батюшку выпустили в Великий Четверг. Он сразу пошел в церковь, ему разрешили служить до Великой Субботы. А тогда Благовещение приходилось на Великую Субботу, а Благовещение было наш храмовый праздник. И он, по-моему, всю ночь исповедовал. Он исповедовал весь день в Великую Пятницу, и всю ночь, чтобы всех своих духовных чад поисповедовать. В Великую Субботу о. Александр в алтаре причастился за ранней обедней, а для всех служил о. Иоанн Березкин.

о. Александра выпустили в Великий Четверг и разрешили послужить до Субботы, а на Пасху в Москве не оставаться, потому что будет большое стечение народа. Ну и вот, пришли мы к батюшке, а батюшка говорит, что с ним поедет <жена брата Марии Алексеевны> Елизавета Сергеевна, мать Вареньки, потому что Мария Алексеевна останется с маленькой Ридой, которая тогда болела. Билетов нет, и где бы они ни бегали, билетов нет. И вот тогда я взяла билеты в центральной кассе, и батюшку мы в Великую Субботу проводили. Батюшка с нами всеми похристосовался. Вот у меня лежит такое красное яичко матерчатое — это батюшка мне подал и сказал: “Христос воскресе! Христос воскресе! Христос воскресе! Радоваться, Оленька, надо, радоваться! И чтобы никогда печали не было, и чтобы ты не забывала о Господе. Христос воскресе!” Расцеловал нас.

Мы их проводили на поезд, и они уехали, а мы очень грустные первую Пасхальную заутреню были без батюшки.

Прощание и последние советы остались в памяти у большинства прихожан и принесли свои плоды в дальнейшем. Вот у аналоя стоит маленькая женщина и, горько рыдая, говорит: “Как же я подниму без Вас своих девочек, ведь только Вашим руководством мы и жили”. Мужа она потеряла год назад, он был преданным духовным сыном о. Александра. О. Александр молча встаёт, подводит женщину к чудотворной иконе “Взыскание погибших” и говорит: “А ты поручи их Царице Небесной, смотри, как нежно Она на тебя смотрит. Что ты за батюшку цепляешься, когда у тебя такая Покровительница? Я передаю тебя Её покрову, а ты поручи Ей своих девочек”.

Не раз приходилось мне встречать в храме одну из этих девочек, получившую хорошее образование, а, главное, сохранившую живую веру, крестившую впоследствии своего мужа, ухаживавшую за старой свекровью, которую также привела в храм.

Многих отчаянных грешников поставил о. Александр на путь покаяния, многие с именем батюшки на устах (прося его молитв) отошли в вечность, а ведь были они на краю гибели, но батюшка “поднял”.

После его отъезда приход стал хиреть, чтение акафистов кончилось, приход закрыли. Самое удивительное, что у нас под колокольней жил какой-то подвижник, по-моему, его звали Флавиан. Он был монах, молитвенник и прозорливый. Его несколько раз приходили забирать, ещё до ареста батюшки. Пятый раз, когда они пришли, Флавиан очертил вокруг себя круг и сказал: “Кто переступит этот круг - падёт мёртвым”. Они постояли-постояли, потоптались-потоптались, никто не решился переступить, и сказали, что он сумасшедший. Но, так или иначе, его всё-таки взяли. Но он был той праведной душой, чьей молитвой, после отъезда батюшки, этот храм держался.

* * *

Храм закрыли в конце весны 1934 года. Иконы вынесли во двор и с части из них смывали золото. Икону “Взыскание погибших” сначала перенесли в церковь прп. Сергия, что в Пушкарях. Там ещё продолжали служить акафисты Божией Матери, там наша икона “Взыскание погибших ” была в почёте. Но церковь прп. Сергия в Пушкарях тоже закрыли при страшных обстоятельствах: расстреляли её настоятеля, о. Николая Толгского, удивительного проповедника, замечательно красиво служившего, и внешне красавца, и внутренне горящего человека. После него остался брат о. Александр Толгский5, который перевёл весь приход, певчих, чтецов и часть алтарников в храм Илии Обыденного. А иконы отнесли в храм Адриана и Наталии.

Долго мы искали, где наши иконы. Надежда Александровна Кавелина заболела и лежала тяжело больная. А я взяла утром чистую скатерть, пошла в храм Адриана и Наталии и узнала от сторожа, что все иконы снесены на чердак. Икона “Взыскание погибших” была местная, клиросная, в большой раме из разных сцен-клейм жития Богоматери. Сама же икона была сантиметров 75.

Я говорю сторожу: “Вы знаете, там наша икона”, - причём не уточняю, какая наша, может быть, и моя. - “Я б хотела её взять”. - “Ну, где ты её найдёшь?” - “А Вы меня только впустите”. Сунула ему какую-то денежку, он меня туда повёл. - “Ты, - говорит, - и не пройдёшь, и не увидишь, там всё завалено иконами”. Я вошла на чердак и, буквально, от моих ног и до конца, до окна, лежали на полу, плашмя, штабелями иконы. Но у окна стояла только одна наша икона Божией Матери. Какими-то судьбами между этими иконами я пробралась, завернула её и увезла. Привезла её домой и поставила у себя в комнате. Это было задолго до моего замужества.

Батюшка о. Владимир Медведюк приехал к нам из ссылки, из Караганды и ночевал у нас. Мы оставили его и, когда пришли в комнату утром, чтобы позвать его пить чай, увидели, что постель не смята. Батюшка всю ночь провёл на коленях перед этой иконой.

После моего замужества Надежда Александровна Кавелина взяла икону к себе.

Она была в доме Кавелиных до смерти Надежды Александровны. По смерти Надежды Александровны сёстры, вопреки её завещанию (а она завещала поставить её в храм Илии Обыденного, и даже деньги оставила на сооружение такой клиросной стенки, как у иконы “Нечаянной Радости”), отдали в монастырь в Пюхтицах. Она сейчас в Пюхтицах, в алтаре, и больше никому не доступна6.

Такова судьба этой второй московской святыни. Второй потому, что первая икона “Взыскание погибших”7 была прославлена в 1812 г. После многих чудес её отдали в храм в Палашах. С тех пор <с 1812 г.> празднование делилось так: начиналось в Палашовском пер. у “большой”, первой, а потом, на следующий день, иерархи служили у нас, в Звонарях, а потом опять в Палашах. Праздник заканчивался у нас.

* * *

Пасхальную ночь батюшка провёл в вагоне и на второй день Пасхи прибыл к месту поселения8. В Каргополь едут так: до станции Няндома железной дорогой, а от станции Няндома 80 км на лошадях или на чем хочешь. Автобуса рейсового нет, бездорожье, весна, там еще не кончившаяся зима. К его великому счастью (а очевидно, за молитвы всех его близких, потому что весь приход молился со слезами), батюшка очень быстро нашел крохотную квартирку в маленьком домике, который принадлежал выгнанной из монастыря монахине, матушке Августе. Ее избушечка была разгорожена пополам русской печкой. Она жила по одну сторону русской печки, а батюшка за перегородкой, в узенькой маленькой комнатушечке по другую сторону этой печки.

Место оказалось там необыкновенно живописное, красивое. Там, между прочим, жили целые секты раскольников и секты бегунов, которые с удовольствием принимали всяких странников и им помогали. Вот в этом маленьком городочке, в котором ничего нельзя было купить, и практически там не было никакой жизни, - тем не менее, в этой очень красивой природе все немножко отдохнули и немножко утешились. Прежде всего, туда поехала Мария Алексеевна с дочерью, и пробыли у батюшки почти все лето. Причем жили они там натуральным хозяйством, потому что где-то раздобывала матушка Августа для девочки молоко, где-то они собирали ягоды, где-то собирали грибы, и шаг за шагом теплилась такая жизнь.

Однажды был совсем удивительный эпизод. Ридочка пошла собирать малину. Собирала малину с куста и вдруг услышала какой-то шорох. Она только что хотела обойти куст, и увидела, что с другой стороны стоит медведь, двумя лапами держит ветку малины и обсасывает ее, засунув в пасть. Она ужасно испугалась и решила, что лучше всего упасть на землю. Она упала на землю, закрыла глаза, медведь обошел, понюхал и пошел дальше. Тогда чуть живая, едва переводя дыхание, Рида встала и вернулась домой.

Вслед за ними туда приехал Серафим Александрович Зверев, который писал чудесные пейзажи, был все время с отцом, чрезвычайно его утешал и много-много молился. Так батюшка прожил почти год. А в феврале следующего года уже я поехала к нему в Каргополь. А Надя ездила туда летом…

…Мамочка моя <Софья Людвиговна> была человек чрезвычайно добрый. Тогда был торгсин. Она собрала какие-то остатки бывших у нас нескольких золотых монет, отнесла в торгсин и купила, на полученные там боны, сахар, муку и гречневую крупу, что и принесла с торжеством домой.

Но тут появился еще один человек, имевший отношение к батюшке. Это отец Иоанн Крылов, настоятель церкви Троицы в Листах, преданнейший духовный сын о. Александра Зверева, который всячески старался, как только возможно, ему помочь. Он тоже очень обрадовался, что я еду, пришел меня провожать. А я в это время работала техническим редактором в издательстве. Я попросила отпуск. Так как это был февраль месяц, то мне его охотно дали. И запасшись всем тем, что дала мне мама, провожаемая Надеждой Александровной Кавелиной и батюшкой о. Иоанном Крыловым, я села в поезд, чтобы ехать в Каргополь.

Никогда не забуду: о. Иоанн опаздывал, он бежал бегом и тащил какой-то немыслимый пакет с селедками. Эти селедки падали, падали на подножку, но он все-таки пихал мне этот пакет с селедками. Подхватив его, я села, как-то устроилась и поехала.

Ехать надо было сутки до Вологды и от Вологды до Няндомы еще ночь. Приехав в Няндому, я очень долго искала, как бы мне отправиться в Каргополь, но тут оказался какой-то благодетельный старичок с большими санями, который приезжал за крупой в город, и тоже нагруженный всякой провизией, сказал: “Садись”, я говорю: сколько платить? - “А сколько дашь”. К вечеру я достигла Каргополя. Отправлявшие меня люди, между прочим одна дама, которая была сама в ссылке, и которую принимали эти самые раскольники-бегуны, дала мне их адрес, потому что, сказала она, вам дадут там переночевать и обязательно даже накормят. Я переночевала ночь у этих самых бегунов, которые действительно накормили меня так называемыми шанежками (лепешками, на которые была положена сверху картошка), дали мне горячего чаю и рано утром отпустили меня. Я не сообщала им, куда и что; я сказала, что приехала тут к родным, но не могу беспокоить их ночью, назвала только имя матушки Августы.

Рано утром я постучалась к батюшке. Батюшка открыл дверь. Поглядел на меня, поглядел и сказал: “Оленька, а я должен тебя огорчить. Нас всех собирали на отметку в ОГПУ и сказали, что если к нам приедет без их разрешения и без их вызова кто-нибудь из знакомых или родных, то они немедленно сообщат на работу этого человека, а тому, к кому они приехали, продлят срок. Поэтому тебе придется сегодня же уехать обратно. Ну, а теперь давай забудем это, сейчас время раннее, у нас с тобой время до 5 часов. Теперь забудем все печальное и будем радоваться, что мы видим друг друга, и ты рассказывай мне, пожалуйста, подробней обо всех: что происходит в храме, что происходит" (и он поименно назвал всех духовных чад, и хор наш, и регента нашего, и икону нашу). И всё, что я вам уже рассказала о судьбе храма, я рассказала батюшке. Матушка Августа очень заботилась о нас, поставила нам самовар, сварила нам картошки. Батюшка достал берестовый туесок, достал оттуда опят и сказал: “А эти опята, Олюшка, я собирал сам и солил сам. Чем Бог послал, угощаю, своими руками собраны”. Вот так он, шутя, старался мне скрасить кратковременность моего визита.

... Автобус должен был быть в 5 часов, батюшка помолился, благословил и сказал: “Теперь потихонечку пойдем”. И мы пошли к остановке автобуса. Дошли мы до остановки автобуса и увидели “прекрасную вещь”. Наверное, не одна я приехала к ссыльному, потому что на остановке висела табличка: “Автобуса сегодня не будет”. А надо поспевать на поезд, который уйдет завтра утром - значит, у меня в распоряжении ночь. Посмотрел батюшка, посмотрел и сказал: “Ну, что будешь делать?” Я говорю: “Пойду пешком”. Благословил батюшка, поцеловал меня в лоб и сказал: “Ну, иди”. И остался стоять. А дорога была совершенно прямая, он стоял на высоком холме. И был такой чудесный февральский вечер с закатом светлым, сияющим. И вот стоял батюшка, осененный этим солнышком весенним, блестела дорога, и я побрела.

И дальше со мной было так, как, если вы помните, у Лермонтова в “Ашик-Керибе”, до своей невесты добирался Ашик-Кериб. Мне начали необычайно удачно попадаться попутчики. Я шла быстро, поэтому холода не чувствовала, а было градусов 25 мороза, и я всё думала, а как же мне добраться. Наконец, немножко меня подвез какой-то грузовичок, чуть-чуть, и водитель сказал мне: “А вот тут почта, беги скорей за углом, там почтари сейчас почту будут везти, наверное, в саму Няндому, и ты постарайся их залучить”. Действительно, я дошла до указанного мне поворота, нашла почтовое отделение, около которого стояли двое саней. В одни загружали почту, а в других, завернутая в тулуп, лежала женская фигура. Когда я рассказала, что мне надо в Няндому, то эти девушки сказали: “А ты править лошадьми умеешь?” Я сказала, что я жила в деревне, ну, немножко умею... “Знаешь, - говорят, - дорога прямая, давай все время прямо, мы поедем впереди, ты по нашему колокольчику услышишь, куда мы поедем. Единственное только, там очень крутой спуск, вот на крутом спуске держи изо всех сил вожжи, потому что лошадь может понести”. После этого они посадили меня и сказали: “А вот тут лежит матушка, она возвращается из ссылки, потому что она тяжело заболела там, и ее отпустили вчистую. Ты нам ее береги, за нее ты ответственная”. Села я, подобрала вожжи и потихонечку, со страхом поехала. Конечно, мои почтари с колокольчиком очень быстро меня обогнали и уехали куда-то, я где-то далёко-далёко слышала их колокольчик. А мы довольно медленно, потому что они просили, чтобы я не беспокоила эту матушку, ползли своими санками. Матушка была монахиня.

Мы проехали совсем немножко, как вдруг матушка сказала: “Матушка, Царица Небесная! Всю жизнь я Тебе молилась, хотела видеть Твое личико Пресвятое, и вот Ты мне и показалась”. И говорит мне: “Смотри скорей, обернись, пониже немножко месяца стоит Царица Небесная и покрывает нас Своим покровом”. А у меня вожжи. И меня объял какой-то невероятный страх. Я смотрю направо: снег блистает от какого-то удивительного света, посмотрю налево: такой же свет. Но поднять голову и заглянуть туда не смею. Дикий трепет объял меня. А она продолжает молиться и говорит: “Ну что ж ты не видишь, какая чудная Владычица”, и с любовью описывает Её, и в это время молится Ей с каждым чудесным, любовным словом почитания Матери Божией. И говорит: “Ну, скорей, скорей, скорей!” В этот самый момент мы подъезжаем к этому спуску. Я схватываю, натягиваю вожжи, а она говорит: “Всё, ушла, исчезла Царица Небесная”. Я с трудом сдерживаю лошадей, мы спускаемся, едем дальше, а матушка, упав лицом на солому этих саней, плачет счастливыми слезами, слезами восторга.

Проехав немножко, мы увидели, наконец, то место, куда свернули наши почтари. Это оказался их собственный дом, куда они зазвали нас. Они были рады, что лошадь цела и что я спуск этот самый проехала благополучно. Матушку они положили на русскую печку, а мне сказали, что я могу у них посидеть, но уж как я буду добираться утром, они не представляли себе. Вот только там где-то есть остановка, и, может быть, я успею рано утром сесть на автобус и приехать к поезду. Вот так, сидя, я провела остаток ночи. Чуть свет они меня окликнули, я вышла и, действительно, села на этот автобус. И едва-едва я только успела добежать до кассы и взять билет, пришел поезд, и я поехала в Москву.

* * *

И тут начались всякие злоключения. Я уходила в отпуск, а тогда уже была паспортизация, и я уже паспорт получила перед своей поездкой, почему и могла спокойно ехать. А моя приятельница, Надежда Александровна Кавелина, которая со мной вместе работала в этом же самом издательстве, - она еще паспорта не получила. А надо сказать, что ко мне относились очень прилично, потому что я была неплохим работником, делала всегда очень много работы и делала ее на том уровне, что они всегда были довольны.

На следующий день по моем возвращении меня позвал к себе заместитель директора и сказал: “Ольга Ильинична, вы ведь получили паспорт?” - “Да, - говорю, - вы знаете, что я ушла в отпуск, получив паспорт”. - “А Надежда Александровна у нас не получила паспорта. А нам предложено сократить одного человека. Как нам надо поступить?”. Я говорю: “Сокращайте меня”. После этого мне предложили закончить те работы по технической редакции, которые были еще на моих руках, и я в течение десяти дней должна была это сделать.

Но все не обошлось без приключений. Надо было каждую работу, сделанную по технической редакции, давать на визу заведующему производством. Когда я принесла ему очередную корректуру на визу, я наклонилась. У меня было такое черное платьице со стоячим воротником, и я носила на черном шнурочке крест. Уж не знаю, как он увидал, но только он залез пальцем ко мне туда, вытащил крест и сказал: “Это что?” Я говорю: “Как вы видите, крестильный крест”. - “И вы носите?” - “Я ношу”. - “Удивительно!” На десятый день мне предложили уйти, а в стенгазете появилась замечательная статья. Был изображен черный шнурок, на нем висит крест, и большой заголовок: “Враг пытался проникнуть в наш коллектив”…

* * *

В Каргополе о. Александр Зверев пробыл три года. От каргопольского периода сохранилось несколько справок. О том, что с июля по октябрь 1933 г. он работал в Горпо в качестве рабочего по распилке дров, набивке силосной ямы, молотьбе ячменя и гороха. Имеется справка от 21 декабря 1935 г. о работе с 30 сентября 1935 г. по 23 ноября 1935 г. в Каргопольской городской больнице по распилке дров. Есть справка из Райлескома Каргопольского райисполкома от 1 февраля 1936 г. о работе “в лето 1935 г., по выкатке дров”.

В ссылке батюшка не оставлял заботы о своих духовных детях, изредка писал им: чаще всего это были не его личные наставления, а выписки из св. отцов или подвижников благочестия, чьи поучения и молитвы о внутреннем внимании казались ему необходимыми именно для этих чад. Так прислал он девушкам, очень горевавшим о потере руководства, свои выписки из творений святителя Игнатия Брянчанинова.

* * *

И вот в 34-м году возникла возможность брать на поруки. И о. Александр прислал мне форму заявления для этого. Я и Елизавета Сергеевна сходили в нотариальную контору и вдвоем взяли его на поруки. А летом 36-го года его выпустили и послали священствовать на Возмище под Волоколамск. И там была чудная церковь Рождества Богородицы, и там была икона “Взыскание погибших”.

Кое-кто из московских духовных детей смог побывать у о. Александра, исповедоваться, получить наставления. Без всякой горечи, с глубокой верой, сосредоточенно и молитвенно наставлял он своих пасомых. Свет, благодушие, радость богообщения, присущие службам, совершаемым ранее о. Александром, сменились крайним благоговением и той мерой преданности воле Божией, какие трудно передать словами. Казалось, он ежечасно, ежеминутно готовился предстать перед Спасителем, любовь к Которому полностью заслоняла какие-либо житейские соображения. Он был ровен, ласков, бережно относился к детям, жене, приходящим на советы духовным чадам, как бы опасаясь нарушить какое-то особое духовное состояние, ставшее для него постоянным. Он как бы перешагнул некую преграду, и всё земное мерилось для него иными мерами вечности.

Батюшка пробыл на Возмище до осени 37-го года.

* * *

Я пропустила в своем рассказе несколько подробностей, подробностей грустных, которые были как-то мне очень близки, но мне казалось, что они для этого рассказа, может быть, и не важны, но это все отдельные эпизоды мученичества. Ридочка родилась в то время, когда батюшка сидел в тюрьме первый раз. И матушка, чтобы показать дитя, принесла ее в первые теплые дни весны 1923 года в тюрьму. Это был день свиданий, матушка принесла передачу и принесла завернутую в одеяльце крошку-девочку. Тех, кто приходил на свидания, от тех, кто был заключен, разделяла железная сетка. Увидев матушку с ребенком на руках, батюшка бросился к ней и ударился лбом о сетку. Это было первое свидание дочери с отцом.

Второй арест и ссылка были в 1933 г., когда его сослали в Каргополь.

Своё благоговейное служение перед престолом Господним о. Александр закончил глубокой осенью 1937 г., когда был третий раз арестован и выслан без права переписки. Скончался он в лагере, и обстоятельства (как и сам факт его смерти) неожиданно стали известны семье. Один из родственников о. Александра Зверева, о. Иоанн Берёзкин, сосланный в Рузу, писал С. А. Звереву: “… Один москвич, который года два жил вместе с дядей Сашей на Дальнем Востоке, станция Известковая, между городами Свободным и, кажется, Хабаровском, в Буринских лагерях, II отделении, сообщил мне, что дядя Саша умер осенью 1939 г., от сердца”. Письмо заканчивается такими словами: “Не к этому ли времени относится мой сон, будто дядя Саша получил шикарную квартиру с широкой мраморной лестницей, красивыми колонами, вообще, с роскошью, не виданной мною"9.

Вот, что рассказал очевидец об обстоятельствах смерти о. Александра Зверева10.

“Работала на лесоповале бригада заключённых священников, а в их числе о. Александр. Во время работы один из священников разболелся, его уложили на нарубленные еловые ветки и продолжали работать. Чтобы больной священник не остался без пайки хлеба, выдававшейся за выполненную норму, о. Александр решил выполнить две нормы, за себя и за больного. Ему это удалось. К концу рабочего дня больной почувствовал себя несколько лучше и с группой заключённых направился в лагерь. Когда подходили к лагерю, о. Александр сказал товарищам: “Возьмите мою пайку, а я пойду, лягу. Что-то очень спина разболелась. Принесите мою долю хлебушка на нары". Когда пришли с хлебом, о. Александр лежал, скрестив руки, мёртвый. Боль в спине, видимо, была следствием обширного инфаркта"11.

Смерть батюшки о. Александра скрыли от его жены. Серафим Александрович продолжал работать у художников братьев Кориных. Каждый год в день батюшкиных именин <на блгв. кн. Александра Невского> Серафим Александрович возглашал ему многая лета, при этом клал земной поклон, а про себя говорил: “Вечная память”!

Отпевали батюшку, много времени спустя, в церкви в Филипповском переулке, вместе с Марией Алексеевной, его женой, скончавшейся 15 апреля 1951 г., но не по священническому чину, а заочным отпеванием “прежде скончавшегося”. И тут уже и Серафим Александрович, и Ридочка оплакивали папу, потому что Рида тоже знала о его смерти, как и оплакивали его те немногие прихожане, которые еще уцелели и которые могли присутствовать при этом последнем акте этой - нет, не трагедии, - величайшей истории мученичества.

* * *

Отец Александр был высокого роста, с большой бородой, прекрасными сине-голубыми глазами, всегда посмеивался, что он русский богатырь. И, поводя широкими плечами, ударяя себя в грудь, когда я приезжала туда, в Каргополь, где было так холодно, он говорил: “Могучая грудь сынов севера не боится морозов и бурь”.

Об отце Александре у меня очень отрывочные сведения, потому что биографии настоящей я не знаю. Я знаю рассказы о нем, в разное время мною слышанные. Сводится это все к тому, что он был из священнической семьи. Дед его был очень уважаемым священником12, который собрал вокруг себя очень большую патриархальную семью, несколько поколений. И жили они в Фаустово, тогда это было большое село по Казанской железной дороге. Маленький Саша приезжал к деду на каникулы. И дед приучал его внимательно стоять за литургией и всегда спрашивал: “А какой был Апостол? А какое Евангелие читали?”. И вот о. Александр очень смешно рассказывал, с таким прелестным чувством юмора, которое ему было очень свойственно, - рассказывал о том, как он ходил в церковь, и как однажды он пришел и собирался всё очень хорошо прослушать и всё доложить деду, и был в очень сосредоточенном состоянии. Но вдруг впереди него встала девочка в коротеньком бурнусике, с большим капюшоном. И у капюшона висели три помпончика. Все три разноцветные. Когда она кланялась или шевелилась, они все подскакивали ужасно смешно на ее маленькой спинке. Он не мог оторвать глаз от этих помпончиков и поймал себя только тогда, когда Евангелие уже кончили читать. И какое оно было, и какой был Апостол, он так и не узнал. Тут он очень огорчился, окаявая себя, дослушал последнюю часть обедни, пришел домой. А дед как будто чувствовал, спросил: “Ну, Сашенька, так какой же был Апостол, а какое же было Евангелие?”. Пришлось рассказать про девочку в бурнусике и помпончики.

Он не готовил себя вначале, совершенно, к священству. Хотя он был духовным сыном одного из последних великих старцев, старца Алексия Зосимовского13. Он окончил духовную семинарию и затем академию. Жил он там в общежитии, в большой палате, курса иногородних студентов, где были самые разнообразные люди: какие-то были очень молодые и смешливые, кто-то любил выпить, кто-то любил и погулять. Но все они относились с необычайной почтительностью, необычайной бережностью к Саше. Саша никогда не гулял, ни в каких анекдотах не принимал участия... Всегда от этого отходил с какой-нибудь милой шуткой. И, как всем было ясно, хранил свое целомудрие со всей тщательностью. Причем он был безотказен на всякое утешение и всякую помощь любому. И не брезговал, не гнушался самыми, как говорят, отпетыми, наоборот, очень к ним прилежал <жалел>. И когда он окончил академию и получил благословение жениться, ему надо было получать диплом. Он пришел в эту самую палату, и все они там одевались парадно, чтобы идти в актовый зал. Вдруг все, сколько их там ни было в палате, бросились к нему. Не просто с объятиями и поцелуями. Они начали его подкидывать и качать. Он думал, что сейчас они его уронят на пол и, в общем, сделается что-нибудь удивительное, потому что по мере того, как они его качали, он переходил из рук в руки и восторг увеличивался. Но все его звали “милый Сашуха”. И так с поцелуями они его и отправили.

Он женился на сверхскромной, редкостно красивой девушке <Марии Алексеевне Лебедевой>, которая отличалась только одним качеством: она была очень робка, очень застенчива. Моментально как-то не то чтобы робела или падала духом, - но моментально сникала при всяком холодном ветерке, который дул, не говоря уж о несчастии, и заливалась слезами.

Очень скоро он получил назначение преподавателя русской литературы в Вифанской семинарии, где они и жили, где родился у них Симочка, и по-моему, родился еще Сереженька, который не пережил года или двух, что было большой травмой для Марии Алексеевны14.

О.Александра очень любили ученики. Читал он блистательно. Я знаю один маленький кусочек его лекции по поводу "Евгения Онегина" и по поводу мировоззрения Пушкина, и того, что Пушкин сумел раскрыть в русской литературе удивительное свойство русского духа, русского человека: “героизм в отсутствии героизма”. Вот это было его любимое выражение, и это был его критерий оценки многих поступков человеческих.

После революции 17-го года он принял священство15 и переехал в дом умершего отца Марьи Алексеевны, протоирея Алексея Лебедева, который был настоятелем храма в Звонарях16.

Обладая даром слова, воспитанный таким замечательным наставником, каким был о. Алексий Зосимовский, о. Александр последовательно и сознательно вёл своих пасомых по пути постоянного внутреннего внимания и молитвы. Имея дар исключительной мудрости в воспитании пасомых, он умел коснуться любой, самой ожесточившейся души, поднять из глубин падения и отчаяния и молодых, и старых, спасти от гибели отчаявшихся. Всё трудное время его пастырской деятельности в <Москве> (а длилась она с 1919 г. по осень 1937 года, с двумя перерывами на тюрьму 1922–1923 гг. и ссылку — 1933–1936 гг.) его пасомые нуждались в непрерывной поддержке: не убояться, выстоять в исповедании веры, не ослабевать в борьбе со страстями.

На исповедь приходили как на полное откровение помыслов, чувств и дел, можно было в любое время придти в храм и сказать о бедах, нуждах, борении. Если о. Александра не было в храме, то любой человек переходил через дорогу, попадал в небольшую комнату, заставленную книжными полками, письменным столом, несколькими постелями.

Когда их начали уплотнять, часть квартиры они уступили Елизавете Алексеевне и Николаю Алексеевичу, брату <Марии Алексеевны Зверевой>, а другую часть - Сергею Алексеевичу, второму брату. Наконец их доуплотняли до того, что семья ютилась в одной комнате. Благодушный о. Александр, смеясь, говорил: “Что вы, что вы, у меня пятикомнатная квартира. Вот кабинет”, - указывал он на книжные шкафы и письменный стол. “Вот спальня”, - он касался спинок кроватей, приставленных одна к другой. “А вот детская”, - указывал он на сундучок, на котором спала маленькая дочка, и подле которого размещались ее игрушки. “А вот столовая” - указывал он на обеденный стол, - “и гостиная” - у стены стояло одно кресло, в котором (как говорил его сын Серафим Александрович) сидели три патриарха: Тихон, Сергий и Пимен. Чувство юмора, благодушие и крайняя внимательность к нуждам приходящих делали такие посещения праздником для его духовных детей.

* * *

Удивительный внутренний свет и постоянная любовь к Господу, которую я услышала в первом чтении канона, была столь всепоглощающей, столь удивительной, какая может быть только действительно у преподобномученика и исповедника, который сознательно шел на мученичество, сознательно шел на исповедничество. Он отдавал отчет себе во всем: и в судьбе своей семьи, и в судьбе своих духовных чад, и в судьбах своего храма и в своей собственной. И вот эта вера и любовь - она, наверное, и позволяет сегодня говорить многим иерархам о канонизации всех новомучеников. Недаром у нас в храме Святой Троицы, что в Голенищеве, существует придел Новомучеников и исповедников Российских.

1. Священномученник Владимир Медведюк, расстрелянный на Бутовском полигоне 20 ноября/3 декабря 1937 г., на Архиерейском Юбилейном Соборе Русской Православной Церкви (Москва, 13-16 августа 2000 г.) причислен к лику святых.

2. Священномученник Александр Хотовицкий, расстрелянный в 1937 г., причислен к лику святых Архиерейским Собором Русской Православной Церкви (Москва, 29 ноября - 2 декабря 1994 г.).

3. Рида – дочь Ариадна Зверева (10 лет); мама – Мария Алексеевна Зверева.

4. Берёзкин Иван Михайлович, род. 13 мая 1882 г., закончил Донское ДУ в 1897 г.; МДС в 1903 г.; отец - Берёзкин Михаил Иванович, ум. дьякон; Бронницкий у., с. Фаустово (см. книгу: Дубинский А.Ю. Московская Духовная Семинария. Алфавитный список выпускников).

О. Иоанн Берёзкин поcле закрытия храма в 1934 г. был сослан в г. Рузу (101 км), служил там в храме и жил в каморке на колокольне, один (семья жила в Москве). Арестован в 1937 г., находился в лагере под г. Куйбышевым, умер осенью 1942(43) г.

5. Протоиерей Александр Толгский-настоятель Обыденского храма св. пр. Илии с 1936 по 1962 гг.

6. После того как в 1994 г. Пюхтицкий монастырь получил подворье в Москве в Звонарском переулке, вторая московская святыня, икона “Взыскание погибших”, снова вернулась в свой храм святителя Николая.

7. Сейчас стоит в храме “Воскресения Словущего” на улице Неждановой <Брюсов переулок>.

8. О. Александра сослали в Севкрай, в город Каргополь.

9. После смерти О.И. Подобедовой выяснилось, что протоиерей Александр Александрович Зверев был расстрелян 16 ноября 1937 г. в Бутово, и там же захоронен. Это было опубликованно в книге: Сергий Голубцов, протодиакон. Московское духовенство в преддверии и начале гонений 1917-1922 гг. М., 1999, с. 161. Там же приведены сведения о том, что в МДС учились два Александра Александровича Зверева.

Об этом см. также в книге: Дубинский А.Ю. Московская Духовная Семинария, М., 1998, с. 30. Видимо, приведенный далее рассказ относится к последним дням о. Александра Зверева второго, родом из Серпухова.

10. Фамилию и имя очевидца О.И. Подобедова никогда не уточняла.

11. Этот фрагмент письма, датированного 28/06 1942 г., не мог быть написан о. Иоанном Берёзкиным (как предполагала О.И. Подобедова), так как он в это время был в лагере под Куйбышевым. Переписка с сыльными, находившимися в лагере, в период войны была запрещена. Кавычки в тексте указывают на то, что это письмо является цитатой другого письма; почерк не совпадает с имеющимся автографом о. Иоанна Берёзкина.

Из текста цитируемого письма можно заключить, что оно было написано родственниками (племянниками). Адресатом был Серафим Александрович Зверев, т. к. письмо, в которое вставлена цитата, хранилось у него. Первый лист отсутсвует, видимо, был уничтожен С. А. Зверевым из страха перед НКВД, по этой же причине в конце письма отсутствует подпись. Сведения, сообщенные сыну о смерти отца, похожи на ту ложь, которую умышленно распространяли органы НКВД (например, см. рассказ о деле свящ. Владимира Нарского. Бутовский полигон 1937-1938. Книга памяти жертв политических репресий. В.2. М., 1998, с.28).

12. Священник Григорий Зверев, настоятель Троицкой церкви села Фаустово, Бронницкого у. Московской губернии.

13. Преподобный Алексий, старец Зосимовой пустыни-иеросхимонах Алексий (Соловьёв), 1846-1928 гг.; на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви (13-16 авг. 2000 г.) был причислен к лику святых.

14. Дети: Серафим - 1912-1981 гг., Сергей - 1917-1917г. и Ариадна - 1923-1970гг.

15. Уточнение: Александр Александрович Зверев был рукоположен во священника в феврале 1913 г. РГИА, ф. 831, оп. 1, д. 233, л. 261-264.

16. Уточнение: Летом 1918 г. о. Александр Зверев с женой и сыном Серафимом переехали в Москву,Звонарский пер., д. 9, кв. 1 (в настоящее время этот дом не сохранился). В сентябре этого года он был назначен помощником начальника Пастырско-Богословских курсов Московской Епархии. В феврале 1919 г. он был назначен настоятелем Московской Николаевской, что в Звонарях, церкви. РГИА, там же.

Москва

1983 – 1996 гг.

Возврат в начало