О проектеНовостиГостевая книгаКарта сайта  • Ссылки


Бутово - Русская Голгофа

Воспоминания

Домой Написать письмо Добавить в избранное Версия для печати

Воспоминания Галины Ивановны Березкиной.

(записаны А.Ю.Бахтуриной по устным рассказам в 1994-95 гг.)

Мама (Любовь Александровна Зверева) говорила о своем замужестве: «Жених у меня доморощенный». Она вышла замуж, как сама считала, поздно, за Ивана Михайловича Березкина, сына дьякона церкви с. Фаустово. Он и его сестра осиротели, и с 12 лет Иван воспитывался в доме священника о.Александра Зверева. Папа и его сестра, наша крестная, получили после смерти отца небольшое наследство. Вера Михайловна после замужества вложила его в «дело» - открыла свою аптеку, а папа … проел на пирожных. Был сластена и, обучаясь в духовном училище при Донском монастыре, каждый вечер покупал себе по два пирожных.

Будучи в училище он впервые узнал будущего патриарха Тихона, который приехал к ним с ревизией. В то время в училище жульничал эконом: брал французскую булку, вырезал из нее середину, а половинки раздавали ученикам. Когда приехала ревизия, все они разом загудели: «Эконом вор, эконом вор». Кормить после этого стали значительно лучше.

По окончании училища папа поступил в Троице-Сергиеву Лаврскую духовную семинарию. В это время умер дедушка, мамин отец. У него был один сын – Александр и четыре дочери – Любовь (наша мама), Людмила, Мария, Анна. Нужен был преемник на приходе, а дядя Саша (о.Александр Зверев) не мог занять это место. Тогда сразу явилась мысль – папу! Папа (о.Иоанн) хотел, он Фаустово очень любил, любил природу, любил деревню, но мама (они уже тогда были женихом и невестой) воспротивилась. Она хотела жить только в городе, чтобы дать детям образование, не разлучаясь с ними. Тогда решено было выдать замуж тетю Людмилу. Дядя Саша нашел ей жениха – семинариста Сергей Кедрова. Тетя Людмила была очень решительная, с мужским характером и замуж не хотела. Но нужно было и она пошла.

Первое время они жили в одном доме с бабушкой Анастасией и все время молчали. Бабушку пугал этот молчаливый брак. Она однажды пожаловалась Любови Александровне: «Они все время молчат, может быть это я им мешаю». Тогда дети сложились и выстроили ей рядом отдельный дом, в котором она жила до самой смерти.

Почему молчали о. Сергий и тетя Людмила – непонятно. Это отмечали все родные и знакомые. Они могли целый день ни о чем не говорить.
Тетя Людмила была очень самостоятельная. Дома ходила в старых подрясниках отца Сергия, читала газеты. Однажды видели ее в высокой прическе и нарядном платье, которое она одолжила у сестры, когда в Фаустово приехал архиерей. В этот день все деревенские бабы с утра шли к тете Людмиле. Она выставила у крыльца ведро и они отливали туда молоко. Служил в этот день с архиереем о. Иоанн. Он лучше знал особенности службы. О.Сергий регентовал. Он вообще очень любил регентовать. Брал фисгармонию и уходил в церковную сторожку на спевки. Пели у него деревенские девушки. Две из них – Маня Косицына и Шура дожили до открытия церкви в 1993 г. и пели еще и там. Его дочери нередко спрашивали: «Папа, почему ты не берешь нас петь?». «Широко надо рот открывать, а вы еле-еле поете», - отвечал он.

После революции в фаустовском доме начались обыски. Искали оружие. В доме было старое охотничье ружье, но нянька успела выбросить его на огороды. О.Сергия арестовывали трижды. Во время изъятия церковных ценностей в 1922 г., когда его вызвали и предложили организовать изъятие, он сказал: «Сдать-то сдадим, а вот куда они пойдут?». После этого его арестовали и посадили в Таганскую тюрьму, где он провел два года. Второй раз его арестовали на основании какого-то неосторожного письма или записки, которая попала в чужие руки и была единственной уликой.

О.Иоанн Березкин отправился хлопотать. Пошел к следователю, который вдруг дал ему в руки дело и сказал: «Я этим теперь не занимаюсь, пойдите в комнату №….». О.Иоанн с делом в руках вышел в коридор, открыл его, взял «улику» и положил ее в карман. Он сделал это совершенно не задумываясь, по какому-то наитию свыше. Ни единой мысли о том, что это может быть проверка и его сейчас арестуют вслед за о.Сергием не было. Просто увидев записку в деле он тут же решил ее взять. О.Сергия вскоре освободили из-за недостатка улик. Последний раз о.Сергия забрали в 1937 г. За ним пришли ночью. Сразу было понятно, кто и зачем стучит в дверь. Первые минуты все колебались: открывать или не открывать. Открыли. Может и не нужно было бы. Ушел бы огородами, а может и нет.

После ареста тетя Людмила стала есть только хлеб и воду. Уговорить ее не могли. Она отвечала: «Как он там в тюрьме, так и я». Это было даже как-то неожиданно. Среди родственников царило убеждение, что их брак не по любви, что тетя Людмила вышла за муж по необходимости.

Вскоре какая-то женщина передала, что батюшка (о.Сергий) умер на Ильин день в лагере, не прожив там и года. «Как привезли его, так он и не вставал». Других сведений не запрашивали и всегда поминали о.Сергия на Ильин день. После начала «перестройки» в «Вечерней Москве» стали публиковать «расстрельные списки» Бутовского полигона. Там упоминался о.Сергий Кедров. У родственников было такое чувство, будто они только сейчас пережили его расстрел.

У о.Сергия и Людмилы Александровны было трое детей – Любовь, Валентина и Александр. Валентина поступила в Педагогический техникум, но с 3-го курса ее как дочь священника-лищенца отчислили. Она стала чертежницей, работала в комнате полной табачного дыма: мужчины курили не переставая. Она заболела туберкулезом. Умирала долго и тяжело. Умерла в больнице в 1946 г. «Незадолго до смерти я (Березкина Г.И.) пришла к ней и она мне сказала: «Я сегодня ночью такой страх пережила, передать тебе не могу». Я сразу поняла – Валинька умирает и кинулась к Серафиму (Звереву). Это было накануне Покрова. Сима нашел священника, увел его чуть ли не со всенощной. Валю отвезли в отдельную палату. Она исповедалась и причастилась. Жила после причастия еще три дня. Умирая тихо сказала: «Ничего не понимаю, что со мной происходит…».

Тетя Людмила тоже умерла от туберкулеза во время войны в Фаустове. Они с Любинькой голодали и даже думали продать половину дома, чтобы как-то прожить. Но дом строил дедушка и они так и не решились. Перед смертью тетя Людмила все говорила: «Если бы мне батон, я бы встала».

* * *

После того как приходским священником в Фаустове стал о.Сергий Кедров, мама настояла, чтобы папа кончил академию и только после этого соглашалась выйти за него замуж. Папа писал диссертацию, разбирая сочинение какого-то французского богослова, учил французский. Произношения у него не было никакого, все над ним смеялись. После окончания академии он женился и в 1907 г. получил назначение в г.Белгород. Уехал он туда один. Мама ждала ребенка и осталась в Фаустове. В Великую Пятницу 1908 г. она родила первенца – Женю. Девочку назвали Евгенией, потому что первый храм, в котором служил папа был освящен в честь священномученицы Евгении. Родилась она в год необыкновенного разлива Москвы–реки, когда вода поднялась так высоко, что по Фаустову прошел пароход.

Перед приездом мамы с Женей в Белгород папа снял квартиру из пяти комнат и обставил ее – коричневая столовая, зеленая гостиная… А мама приехала и возмутилась и папа, когда вспоминал ее приезд, всегда повторял: «Транжира, мот, разбойник». В Белгороде родилась вторая дочь – Галина. Ее хотели назвать Маргаритой в честь любимой тети о.Иоанна, но священник в храме, куда крестная – сестра о.Иоанна – принесла ребенка, сказал: «Выдумали какую-то Маргариту, нет такого имени. Галина будет». Батюшка несколько смутился, когда после крещения в графе «отец» увидел запись: «Законоучитель… гимназии». Но дело было сделано и крестная вошла в дом со словами: «Принесла вам не Маргариту, а Галину».

Потом о. Иоанна перевели в Серпухов. Там он организовал общество трезвости. Издавал специальный листок. Много писал. Мы были маленькие. Папа брал щипцы для орехов, раскрывал их, клал у входа в кабинет и говорил: «Сюда нельзя. Это крокодил». Крокодила мы боялись. Бегали смотреть: есть ли крокодил. Попасть в кабинет можно было только если придумаешь стишок. «Папа, стишок придумала», - крокодил тут же убирался. Папа доставал особую тетрадку и записывал стишок. Мне однажды очень хотелось к папе, а стишка не было. Я все-таки сказала, что сочинила. Папа посадил меня на колени: «Говори». Я напряглась и выкрикнула: «В лодке ехал молодой старик».

В Серпухове родился Николай. До этого Женя звалась папина дочка, а я – мамина. После рождения Николая папа сказал, что у мамы родился сынок и я теперь буду тоже его дочка.

Из Серпухова папу перевели в Егорьевск законоучителем в гимназию. Там была гимназическая церковь, в которой и регент, и староста, и псаломщик были гимназисты. На Пасху все они разговлялись у нас и мы долго не могли понять, почему утром кулич уже разрезан, а творожная Пасха без верхушки.

Праздничные столы на Рождество и на Пасху готовились огромные. Мама очень уставала, особенно на Страстной, потому что, несмотря на кухню, не пропускала не одной службы. Нас тоже брали в Великий Четверг и Великую Пятницу. Особенно следила мама за тем, чтобы мы приложились к Плащанице. Однажды мы все болели корью, но она все равно нас одела и отвела в храм к Плащанице. Службы эти были ночные. В Великий Четверг мы всегда ждали, когда же скажут про «камень с кустодиею», потому что твердо знали – после этого скоро конец.

Часто мне казалось, что революция освободила маму от ее креста на кухне. Еды не стало, готовить было не чего и она могла ходить в храм сколько хотела. Мама была большая молитвенница. Она молилась не обращая внимания на дневную сутолоку, вставала перед иконами на колени и в эти минуты ее никто не трогал. Когда я в лагере болела септической формой сыпняка и точно, как врач, знала, что летальный исход неизбежен, в бреду увидела маму. Она стояла на коленях у моей кровати и молилась. Я закричала «Мама!», - и пришла в себя. После этого я стала выздоравливать.

С началом первой мировой войны церковь стала полковой, а папа - полковым священником. У него появился денщик, который стал потом священником после революции. Он помогал украшать храм к Рождеству. Вырезал из фанеры пещеру, ясли и т.д. На службы водили солдат из казарм. Нам очень нравилось, как Великим Постом они во время чтения молитвы Святого Ефрема Сирина все со страшным грохотом опускались на колени.

После начала революции мы переехали в Фаустово и поселились в доме, который раньше был куплен для бабушки. Сперва перевезли только необходимые вещи. Потом папа поехал за остальными и привез только стопку детских книжек. Квартира были ограблена полностью. Вывезли даже мебель. Начался голод. У нас не было запасов. Мололи просо ручной мельницей.

В памяти от голода 1918 г. осталось мало. Помню, что делили поштучно картошку в мундире, варили кашу из проса. У нас у всех были вши. Но голод был страшный. Помню хорошо, что наступил такой момент, когда есть было нечего совсем - мама тогда за ночь поседела. От революции тоже осталось мало, помню, что какое-то время все взрослые говорили: «Колчак, Колчак» и чего-то ждали, потом это прекратилось.
Родственники советовали папе снять сан и поступить на советскую службу, чтобы прокормить детей. Он не согласился, и мама тоже была против. Потом он стал настоятелем храма в Шереметьевской больнице. Мы продолжали жить в Фаустове. Папа ездил к нам раз в неделю. На паровозе можно было доехать только до Раменского. Потом он шел пешком 20 километров. Также добирался обратно. Однажды на мосту его остановили солдаты и отобрали лепешки из картофеля, которые мама дала ему с собой в дорогу.

В больнице папе выделили отдельную палату. Там было пусто, холодно и иногда забегали крысы. Однажды с папой в палате ночевал родственник, недавно вернувшийся с фронта. Папа ночью проснулся от шума. Открыл глаза. По полу бегала крыса, а на кровати стоял Леонид и кричал: «Дай мне револьвер. Я ее застрелю».

Чтобы прокормить семью, мама пошла работать. До замужества она десять лет проработала учительницей. Потом, вспоминая своих учеников до 1917 г., говорила: «Раньше в класс войдешь, муха пролетит, слышно». После революции она пыталась получить место в Фаустовской школе, но в наробразе ей сказали: «Вы забыли, кто Ваш муж», - и послали в деревню Алёшино за 10 километров. В то время младшей Маргарите было 3 года. Мама ходила на работу каждый день в любую погоду.

В начале нэпа мы переехали в Москву. Деньги почти ничего не стоили и цены росли страшно. Мама приносила из школы жалование и нужно было в этот же день истратить. Покупали самое дешевое-пшено и постное масло. Всё появилось и началась жизнь-палатки, Сухаревка и какао с белым хлебом. В школе давали какао от АРА. И дома тоже какао пили. Папа приглашал гостей «на какао», сам разливал его из огромного больничного чайника. Все стали открывать палатки. Прихожанка папы Мария Григорьевна тоже имела свою палатку, торговала чаем и пирожками. В конце нэпа она стала думать о том, чтобы палатку закрыть. Пошли спрашивать у дяди Саши, он тоже не знал, что посоветовать.

Папины прихожане смогли купить ему две комнаты в коммунальной квартире на Басманной. Соседи были одесские евреи. Они очень быстро заняли всю кухню, тогда в большой комнате отгородили угол и мама там готовила. Вскоре нам, как семье священника, повысили квартплату. Платить столько мы не могли. Тогда родители оформили раздел имущества. Папе досталась маленькая комната и за нее-то и стали платить большую квартплату. После этого папа всегда прятался, если кто-то к нам приходил. Быстро уходил в свою комнату. Однажды к маме пришли ученики, поздравить с каким-то праздником. Папа уйти не успел и быстро лег на диван, накрывшись тулупом.

В 20-х годах к нам ходили папины прихожане, точнее он их приводил сам. Однажды привел какого-то старичка, бывшего чиновника. У него умерла жена и папа пригласил его ходить обедать к нам. Он ходил ежедневно около двух лет, до самой смерти. Другая прихожанка Анна Дмитриевна обучала нас французскому языку. Она была немолода, вдова. Муж до революции тоже был каким-то чиновником. Анна Дмитриевна подарила папе его письменный стол . Она всегда была очень подтянутая. Про папу она раз сказала: «Блаженно чистое сердце». Несколько лет она ходила к нам разговляться на Пасху. Однажды после заутрени пришла и сказала: «Пасху с Вами праздную последний раз». Осенью этого же года она умерла.

По рассказам Галины Ивановны о.Александр Зверев был нечто особое. В семье это всё признавали, что он не такой. Вся его семья отличалась укладом, манерами, стилем жизни, разговором, детям дали странные имена Серафим и Ариадна. Говорил им обязательно заходить в храм мимо которого идёте, чтобы очистится. Как можно понять из её разговора никто с ними на эти темы не разговаривал, хотя это была семья священника. С детьми занимался о.Александр, приходили ещё знакомые дети и начинались как бы уроки. Но как вспоминала Галина Ивановна уроки ей ничего не дали, а рекомендации о.Александра легли в основу жизни, мировоззрения.

О.Иоанн служил в разных храмах которые закрывались, и о.Александр взял его к себе. Прихожанами храма в Звонарях они небыли, ходили в Елоховский собор, храм Петра и Павла, они там рядом жили. Про Звонари она упоминала редко, рассказывала, что там был алтарником будущий владыка Питирим, тогда ему было лет 10, совсем маленький мальчик. Упоминала Подобедову, духовных дочерей Олечку и Наденьку, но Галина Ивановна считала, что они докучают матушке своим излишним вниманием.

О.Иоанна несколько раз, с начала 20-х, вызывали на Лубянку, как вспоминала Галина Ивановна, после вызова бежала в Елоховский и молилась перед Казанской. Все допросы сводились в сущности, чтобы заполнить анкеты, главное заполнить пункт: отношение к советской власти – обязательно написать лояльно.

В Звонарях завербовали дьякона, вызвали на Лубянку, он что-то подписал, потом покаялся о. Александру, что каждую субботу должен подавать сведения. Дальше Галина Ивановна говорила, что каждую субботу была серьёзная работа, они закрывались и очень долго писали эту записку, чтобы был документ, и не было компрометирующей кого-то информации. И как я поняла, что об этом знал широкий круг людей, во всяком случае семья и родственники.

* * *

Про о.Леонида Муравьева точно сказать не могу, информация семейная, так же как и об о.Сергии Кедрове говорили, что пришла женщина и сказала: «Передайте фаустовским, что батюшка скончался на Ильин день». Было это до войны, и что за женщина, какого батюшку имела в виду непонятно. Собственно говоря Кедрова так и поминали на Ильин день, пока не узнали, что он расстрелян на Бутовском полигоне. Такого же рода информация была и о Муравьёве. Сказали, что его забрали, ему было много лет, он был старше Березкина, старше всех. Забрали тоже в 37, помнили что в холодное время года, потому что он был в тулупе и валенках. Не-то очевидцы, не-то он сам написал, что его в вагоне тут-же раздели уголовники, в лагере его отправили сторожить огороды, это значило что он был совсем старый и слабый и сторожа эти огороды и скончался.

Его дочь, Екатерина Леонидовна после того как отсидела год в тюрьме после изъятия церковных ценностей в Можайске, она вышла с четким настроем, что надо растворится, исчезнуть, жить как все - её кредо до самой смерти. И она тут же уехала в Москву, чтобы потеряться. У неё ещё были сложные отношения с родителями, ещё до революции её отдали в гимназию, но лет в 12 она заболела туберкулёзом, из гимназии её пришлось забрать. Она выздоровела, но она всегда роптала, что родители не дали ей закончить образование. Она уехала в Москву и устроилась работать регистратором в Геймгольц. Потом познакомилась с мужчиной лет на 20 старше её, который водил ребенка туда. Она вышла за него замуж, родила дочь – воспитывала в чисто светском духе, правда крестила.

* * *

Церковь Николая Чудотворца в Звонарях стала последним местом служения о.Иоанна в Москве. Он прослужил вторым священником до 1933г., после ареста о.Александра Зверева (14 февраля 1933г.) о.Иоанн стал исполнять обязанности настоятеля. В 1934г. церковь закрыли, а о.Иоанна вызвали на Лубянку... Вызванный на Лубянку о.Иоанн домой уже не вернулся. Его сослали в Рузу, "на 101-й км". Служил в кладбищенской церкви, жил в каморке на колокольне. Как-то во время совершения Литургии в храм ворвались безбожники-хулиганы. Они прошли в алтарь, избили о.Иоанна так, что он упал, схватили с Престола священные сосуды, в том числе и Потир со Святыми Дарами, и убежали. Когда о.Иоанн пришел в себя, то попросил всех находившихся в храме прихожан начать искать Святые Дары, которые хулиганы, наверное где-то вылили из Потира. Одна из прихожанок увидела между могил горящий костер, когда вместе с батюшкой все подошли ближе, то там, где видели пламя костра, обнаружили вылитые на землю Святые Дары.

Служение продолжалось до 1937 года. О.Иоанн был арестован сразу, как только отслужил Литургию. Тройка при УНКВД по Московской области приговорила к 10 годам ИТЛ. Лагерь находился под Куйбышевым. Семье иногда удавалось переписываться с о.Иоанном, но лагерных писем не сохранилось. Дочь батюшки Галина впоследствии всегда подчеркивала, что и переписка и посылки носили полусекретный характер: письма они посылали в тюбиках зубной пасты, завернув в нижнюю часть тюбика, прятали в какие-то обложки и т.д. По ее рассказам, ответные письма из лагеря были достаточно откровенны. Батюшка описывал все те сложности, которые ему приходилось переживать. Тяжелее всего ему было не от каких-то физических условий, а от того, что приходилось постоянно соприкасаться с уголовниками и наблюдать сцены жестокого отношения к окружающим.

Как-то перед самой Великой Отечественной войной дочери удалось встретиться с одним из солагерников отца. Фимилии она не называла, говорила лишь, что это был известный юрист, который находился в том же лагере под Куйбышевым и был освобожден. Она ехала с надеждой, что он даст, как юрист, консультацию, нельзя ли добиться освобождения отца. Но на этот вопрос юрист не ответил, а только рассказал, что Иван Михайлович даже в лагере любуется природой, наслаждается там красотами мира и поддерживает очень бодрое состояние духа в себе и в окружающих; когда о.Иоанн получал в посылке ржаной хлеб, он дробил его на части и делился с заключенными... Это было единственное, что дочери удалось услышать об отце. С началом войны связь с о.Иоанном оборвалась. Посылки и письма просто перестали принимать, и до 1944г. семья ничего о батюшке не знала. В 1944г. его дочери Евгения и Маргарита вновь попытались о нем хоть что-то узнать, начали писать в соответствующие инстанции. И пришел официальный ответ, что Березкин Иван Михайлович скончался в ноябре 1942 или 1943 года "от сердечной недостаточности". Получив уведомление о смерти о.Иоанна, матушка и две дочери заказали заочное отпевание в храме Пророка Божия Илии, что в Обыденском переулке. После отпевания пришли домой, открыли альбом с семейными фотографиями, стали их рассматривать, и в этот момент у матушки случился инсульт. Прожила она после этого две недели и умерла.

* * *

Что касается Берёзкиных, они все получили высшее образование. Галина Ивановна говорила, что это исключительно по молитвам матери, потому что она очень хотела, чтобы дети выучились. Матушка окончила Марьинское училище на Ордынке, это считается среднее образование. Она его кончила и преподавала в средней школе, в начальных классах. Проработала 10 лет до революции, 10 после. И всегда считала, что образования ей не хватает. Но считать это она стала, правда после революции в основном вследствие того, что когда пошла работать в советскую школу (особенно в Москве) обнаружилось, что она не умеет выступать на собраниях перед родителями и учителями. И вообще к этой стороне жизни она была совершенно не приспособлена в силу характера, кротости природной и т.д. Но сама матушка считала, что у нее недостаточно образования, поэтому в эту жизнь она не вписывается, а работать ей пришлось иначе им не на что было бы жить, фактически она получала паек, а о.Иоанн получал в храме очень мало, ведь в храме не было прихода. Что удавалось заработать, это советская зарплата матушки.

Галина Ивановна похороны патриарха Тихона помнила, ей было 16 лет, она была вместе с Евгенией и больше рассказывала, как после похорон несколько часов не могла уехать.

Галина и Евгения стали поступать в институт в первый же год, когда можно было держать конкурсный экзамен, не по направлению с производства. В анкете они указали, что находятся на иждивении матери, которая учительница советской школы. Галина поступала одновременно в 1 и 2 МГУ на медфак. Медицину она выбрала еще в 6 лет, когда к ним был приглашен доктор, который одел на лоб зеркало. Этим зеркалом он покорил её на всю жизнь, ничего ей не хотелось, как с таким же зеркалом дело иметь. Поступила она сразу в оба. Выбрала 2 МГУ, который и окончила. А Евгения отличалась тихим характером, когда надо было поступать у нее не было определённых интересов, и тогда о.Иоанн посоветовался с профессором, который сказал: «Если нет интересов, пусть идет на исторический». И она поступила в ИФЛИ. Специализировалась по этнографии.

Когда Галина Ивановна была уже на 5 курсе, начался процесс по лишению избирательных прав. Довольно активная была волна, у них в институте проводили по этому собрания, что они обязаны сообщать о всякого рода лишенцах, если они об этом скрывают. Таких людей отчисляли, она этого боялась, ведь диплом был недалеко. Во дворе дома на Басманной, где они жили стояла доска с фамилиями всех лишенцев. И получилось так, что их курс повели на экскурсию на фабрику, которая располагалась тоже на Басманной. Она узнав, пришла домой в полном ужасе боясь, что кто то из однокурсников увидит эту доску. О.Иоанн выслушав послал Николая за доской, и фамилию Березкиных размазал. Доску повесили обратно, залепили еще снегом, чтобы было плохо видно. Все обошлось, Галина Ивановна закончила институт. Её распределили в Ивановскую область. И когда она собралась, в кассе ей сказали, что из области ей не перевели подъемные. Ехать ей было не на что. А пока она решила получить хоть какую-то квалификацию.

У них была особенность, что их готовили как врачей первой помощи, их и распределяли на пункты первой помощи (терапевт - не терапевт, а неизвестно кто), и она пошла к Авербаху - он читал у них глазные болезни, и попросила попрактиковаться по глазным болезням. Он разрешил и её взяли в интернатуру института Геймгольца. Дальше была такая история: на улице она повстречалась с секретарем комсомола, через 2 дня в Геймгольц пришла бумага, что у вас работает такая-то скрывающаяся от распределения в Ивановскую область. Бумага пришла к Авербаху, он её вызвал: «ну рассказывайте, почему на вас такие бумаги пишут». Она ему всё рассказала, что денег нет и ехать не на что, может ей стоит съездить и договорится. Авербах посмотрел на неё с иронией: «Ну, вы же сказали мне, что у вас нет денег туда ехать, как же вы туда поедете без денег, напишите им письмо». Она когда вышла у нее сразу мелькнула мысль, что Авербах никого не боится, и препровождать её не собирается. Про неё забыли и она проработала в институте Геймгольца до войны.

В 41 году её сразу мобилизовали в первые дни войны, в систему медицинского усиления. Как говорила Галина Ивановна, у нее было 10 лет стажа врача окулиста, она была самым неквалифицированным специалистом в этой группе, там были профессора, ведущие медики из различных институтов. И все оказались практически на передовой. Им выдали форму, правда она сидела на них ужасно. Форму умели носить только 2 врача из военно-медицинской академии. На передовой вообще-то они были довольно бесполезные люди. Они были на Днепре на одном берегу, бои на другом и через них проходил поток раненых, которых надо готовить к отправке в тыл. Укол, перевязка вобщем-то всё. Раненых, которые не могли идти, складывали в брошенной местными жителями деревне, их потом отправляла машина. По плану всех было положено оперировать тут же, а хирургов было только двое. Хирург, как видела Галина Ивановна, спал держась за стол, когда одного раненого снимали, а другого клали. А поскольку хирурги не справлялись, машина простаивала пустая. Галина Ивановна могла работать только как медсестра, и смотря на пустую машину она погрузила своих раненых, и шофёр повез их в госпиталь. И буквально через 2 часа появились 2 особиста, нашли её и без шуток, на полном серьёзе ей сказали: «Вы нарушили инструкцию, и мы должны Вас расстрелять на месте за нарушение приказа».

Галина Ивановна вспоминала, я не боялась их вообще, орала на них: «У вас голова или приказ вместо головы? Расстрелять так стреляйте». После чего особисты стушевались и ушли. Потом бой кончился, они погрузились на машины. Машины двигались по степи в довольно хаотичном порядке, не было понятно куда и как, а в промежутках на стоянках им было сказано читать друг-другу лекции, повышать квалификацию. И потом наконец их собрали и сказали, что они находятся в окружении. И если они успеют уйти в прорыв то они вырвутся, если нет, то есть приказ покончить жизнь самоубийством, в плен не сдаваться. Галина Ивановна комментировала – приказ отдали, а чем застрелится не дали, оружия не было неукого из врачей. Оружие было только у тех двух врачей из ВМА, и самое потрясающее - одна из них застрелилась. Основная масса занималась тем, что рвала комсомольские и партийные билеты, тётя Галя говорила, что обрывками документов была усеяна вся степь. Ехали они по дороге, вдруг появились танки и довольно быстро их остановили, выгрузили и погнали. Лагерь военнопленных был под Владимиром-Волынским. Сперва их гнали пешком, потом на поезде. Немцы все это время показывали пальцами кольцо и говорили Москва капут.

Возврат в начало